\ ГЛАВНАЯ /  \ МЫ /  \ ФОРУМ /  \ МЫСЛИ /  \ ГОСТЕВАЯ КНИГА /  \ АРХИВ /

 



СОДЕРЖАНИЕ

Изменение германской телеологии

Тень воплощается

Великое упрощение















ЛЮТЕР И ЧЕРТ

ИЗМЕНЕНИЕ ГЕРМАНСКОЙ ТЕЛЕОЛОГИИ

Новый германский большой цикл, или, другими словами, осенний макросезон 1525-2293 начался лютеровской Реформацией (с 1517), Крестьянской войной (1524-1525) и правлением Кар-ла V (с 1519) - одного из наиболее известных германских императоров. С эпохи Карла V отсчитывают время "Новой империи".

До этого еще сонная, хотя и разбуженная при Максимилиане, Германия превратилась в страну кипящих страстей и кипучей деятельности. Основным явлением в германской истории XVI века стала Реформация. В Германии и вокруг германских событий сконцентрировалась и вся европейская политика того времени.

Чего же добивались Мартин Лютер и его сподвижники? А лучше спросить - чего же он и его последователи добились?

Они положили начало новым Церквам - протестантским. Отныне "раздвоенность" христианства стала его "разтроенностью".

Важно и то, что новая конфессия утвердилась, прежде всего, в "германском мире": Германии, Англии, Скандинавии, Швейцарии. Это вряд ли случайность.

Какой перестройкой телеологического кода немцев стала Реформация?

Летний макросезон 757 - 1525 немцы были носителями кода "Одиссея", сплачивающего среднеевропейскую империю "аристократической народностью" и имперским "феодально-горизонтальным" партикуляризмом.

Изначально, в теологическом коде германской нации-общины установилось динамичное, но, благодаря многообразию, устойчивое равновесие между общиной и личностью. Германец всегда умел личностно растворяться в общинах, а общинная система, имевшая сложную структуру малых и средних общин, не могла не выпускать возжелавшего свободы индивида на волю.

"Германский Одиссей" так и путешествовал в этом сложном, многоцветном и динамичном мире профессионально-корпоративных, семейных, общегородских, крестьянских, монастырских, братских общин, пронизываемых и соединяемых народными судами, народными собраниями, сеймами, соборами и рейхстагами.

В отличие от немца, француз не путешествовал в общинном мире, а, словно дозорный, постоянно всматривался в него, ревниво охраняя свою свободу. Если уж он и окунался с головой, то в более безопасный для французской свободы мир общностей: мир идей и страстей-интересов.

В начале XVI века в Европе властвовало не германское общинное "горизонтальное" многообразие, а итальянский общинный рационализм "снизу" и французский общностный рационализм "сверху".

В северо-восточной части Германии, контролируемой рыцарско-монашескими орденами, а также в Тюрингии и в восточной Саксонии, резко активизировались языково онемеченные, но оставшиеся "в духе" славянами, потомки лютичей, бодричей, лужицких сербов, пруссов.

Их дух был иррационально-общностным. Они легко отдавались во власть идей и интересов, но не "увиденных" мыслью, а только "почувствованных" душой.

Именно оттуда, с полуславянского Северо-Востока, а также с полукельтского Юго-Запада и пришла Реформация, взорвав Германию сначала крестьянскими, а потом религиозными, войнами.

Реформация освободила Германию из-под власти нестерпимого в своем цинизме, заматерелого папства (вспомним, что 1525-1573 - это период итальянской "осенней зимы", когда нация впадает в тяжелую паранойю). Но от папского ярма Германия освободилась бы уже через 50-60 лет и без Реформации.

Лютеровская Реформация послужила примером и стала сокровищницей идей и опыта духовной и социальной революций для других: англичан, скандинавов, французов, швейцарцев. Реформация обесценила феодализм, поставив на место феодального идеала и феодальной иерархии идеал человека трудящегося, а также иерархию должностей вместо знатного происхождения:

 

"Учение Лютера как бы сплющивает средневековую иерархию: вместо вознесшихся сословий остаются скромные возвышения должностных мест. На этой выровненной поверхности и начинает подымать новые высоты подземная сила упорства, самоотвержения и целеустремленности, берущая свое начало в вере.

Уже в работах 1520-1523 годов утверждалось, что вера обнаруживает себя в миру в качестве непреложной любви к ближнему. У позднего Лютера понятие "любви к ближнему" часто заменяется понятием "службы ближнему" (Nachstendienst). Поскольку же "мирской порядок" мыслится как уже наличная и самим богом устроенная система взаимовыгодных должностей, постольку главным поприщем христианской любви (а стало быть и, деятельной веры) оказываются сословно-профессиональные занятия. В какой мере они успешны и почитаемы, для "службы ближнему" совершенно безразлично. Важен лишь внутренний мотив и обусловленная этим мотивом степень упорства и прилежания. "Если ты спросишь последнюю служанку, зачем она убирает дом, моет клозет, доит коров, то она может ответить: я знаю, что моя работа угодна богу, о чем мне известно из его слов и наказа".

В этой удивительной формуле Лютер впервые в истории "нащупывает" понятие труда вообще, труда, рассматриваемого и ценимого безотносительно к его конкретной форме - в качестве целенаправленного усилия известной интенсивности и длительности.

Тот, кто упорно трудится, вырастает в глазах бога, хотя бы сословие его было презираемым, а должность - еле приметной. Тот, кто трудится нерадиво, - чернь в глазах творца, хотя бы он был князем или самым заметным из юристов" (Э. Соловьев).

 

Тем самым Реформация положила начало превращению Одиссея, сплачивающего Империю, в нового Одиссея, создающего своими трудовыми и предпринимательскими добродетелями рыночное и частнокапиталистическое пространство. Человек экономический в одном из первых своих вариантов - это лютеровский "Одиссей", променявший мир общинного многообразия на многообразие рыночных ролей. Одновременно душевно-эмоциональное богатство начинает вытесняться и замещаться образованностью, начитанностью, грамотностью:

"Католическое богослужение предъявляло довольно высокие требования к подготовке священников, но не спрашивало никакого образования с мирян. Они ведь были просто зрителями и слушателями мессы, совершавшейся "за них и ради них". Богослужение лютеранское по самой сути своей нуждалось в грамотном прихожанине, который читает, помнит и толкует библейский текст. Но, заботясь об удовлетворении этой новой церковно-религиозной потребности, виттенбержцы работали одновременно и на потребность историческую: они прокладывали путь к программе всеобщего начального обучения" (Э. Соловьев).

Это определило перестройку всей телеологической ценностной структуры германской нации-общины. Старый Одиссей, сплачивающий Империю и погружающийся в многоцветный мир общин, стал Новым Одиссеем, который почти отдался решительно зауженному миру своих семейной и малой территориальной общин.

Поэтому многообразный и всеохватный германский партикуляризм периода "летней империи" стал партикуляризмом ограниченности. Ограниченности личностной, социальной, но прежде всего душевной. Новый партикуляризм охватывал уже не Империю, и даже не страну, а одну из трехсот ее земель, соединенных в его сознании уже не "вживую", а посредством сложных юридических абстракций. Для большинства немцев мир сузился до своего городка, своей деревни, своего дела и своей профессии.

"Экклесиальные" институты тоже обесцветились и потеряли значительную часть своей конституирующей силы. Они уже не сдерживали эгоистического беспредела князей и сословий.

Все эти изменения положили начало макроосеннему общему закоснению германской нации. Это не кризис в Силе, а кризис в Творческих потенциях.

Вместо многообразия и всеохватности пришли сконцентрированность на экономической деятельности и политическом самоутверждении нации.

Это совершенно закономерный переход, связанный с переходом из макролета в макроосень.

Парадокс этой эпохи в том, что нация уже не хочет "разбрасываться" ради других (вспомним, сколько сил и энергии "летние"

германцы затратили на соединение в одно государство с Италией). Реально "осенняя" нация выполняет уже не гибкую, а жесткую программу, и, как правило, программу экспансионистскую.

Макроосенняя нация отдает окружающим нациям все лучшее, еще живое и развивающиеся, в обмен на миф о собственном вечном господстве и на отражение угроз, порожденных реализацией этого мифа.

В это время нация-община, предчувствуя будущую макрозиму, старается максимально использовать все еще огромную собственную силу.

Основная, то есть теологическая программа нации, нацеленная на совершенствование генотипа человека, искажается неадекватной телеологической программой - эгоистического самоутверждения нации как таковой. Это противоречие несет много бед и конфликтов, но, как правило, приводит к тому, что макроосенняя нация "растрачивается" для других, находящихся во "впитывающем" состоянии: макровесеннем, меньше - в макрозимнем. А "историческое сражение" она проигрывает макролетним нациям-общинам.

Поэтому Реформация и Лютер "не виноваты" в великом Упрощении, которому подверглась немецкая нация начиная с XVI века. Но вина их в том, что разрыв с прошлым оказался слишком решительным.

Это оказалось фатальным для уже ослабленного "сердца Европы", которому надлежало быть мудрым и терпимым, которому, может быть, не повезло с германскими вождями XVI века: Лютером и Карлом V. Эти вожди были слишком страстными натурами, чтобы удержаться самим и удержать страну от раздоров и ненависти.

Жестокая междуусобица все равно пришла бы на немецкую землю в начале XVII века, а XVI век мог бы стать если не "золотым", то хотя бы слегка "посеребренным". Таким, каким этот век оказался для Англии, поднявшейся из бедности и захолустья в начале века до заявки на место владычицы морей в его конце.

Впрочем, такому мудрецу надо было не только родиться, выучиться и завоевать умы или приобрести власть, что еще возможно, но и многие годы сохранять власть, прежде всего власть над умами. Реально ли это в великой и многообразной стране, утратившей европейское господство, но еще помнящей о нем, да и политически и психологически настроенной на это господство?

Кого мы видим в качестве альтернативы Лютеру? Мюнцера? Крестьянских вожаков-"башмачников", перевернувших пирамиду угнетения и издевательств вершиной вниз, после чего эта пирамида, в своем падении, раздавила сотни тысяч жизней и порушила вековые устои? В лице рыцарей-разбойников? В лице какого-нибудь проходимца Гецеля? Курфюрст саксонский был умен. Но не умнее императора...

ТЕНЬ ВОПЛОЩАЕТСЯ

Светлый лик Германии был перекошен фанатизмом и ненавистью до и без Лютера. Сам Лютер чуть не стал жертвой не только папского или императорского, но и народного произвола.

Вместе с новым германским духом проснулась и старая германская Тень. В преддверии христианской эры она воплотилась в комплексе "изгнанника", гонимого Римом.

Новая эпоха уже не была эпохой господства германского духа. Наступила эпоха Франции. Новая эпоха уже не востребовала многообразия форм и методов государственного и социального устройства. Ее основные принципы: прозрачность и четкая универсальная иерархия в политике и государстве, унификация и специализация в экономической и социальной жизни.

 

Английский дух, свободный от противоречий Германской империи, меньше затронутый ненавистью и притязаниями могущественных соседей, принявший идею нормандского рационального государственного устройства, менее конфликтно вписался в это Новое время. Он поддержал многообразие там, где это было возможно, отказался от него там, где это было нужно.

Германский же дух растерял значительную часть своих творческих потенций в Реформации и войнах XVI - XVII веков. Принципиально важно и то, что англичане в 1525 году вступили в макролето, а немцы - в макроосень. А макроосенние ветры и бури неблагоприятны для органичного творчества масс.

Ненависть, с которой Лютер и его партия обрушились на Рим, была проявлением восставшего к жизни германского антиримско-проримского комплекса, находившегося в то время в фазе "ненависти", а не в фазе "страсти" или "ненависти-любви":

"Черт, рассуждает реформатор, видит, что его любимое, искуснейшее творение - "антихристова папская церковь" - находится под угрозой. Чтобы предотвратить ее крушение, он будет сеять в обществе сумятицу. Он сделает все возможное, чтобы втравить антипапистов в войну сословий, в битву светских "низов" со светскими "верхами" (Э. Соловьев).

Хотя и сам Лютер попал в ловушку: чем больше обличал Рим, тем больше в нем проступала любовь к Риму. Его последняя запись свидетельствует о его величайшем почтении к этому древнему институту:

"Перед сном Лютер сделал свою последнюю запись: "Чтобы понять буколики и георгики Вергилия, надо пять лет прожить пастухом или поселянином; чтобы по достоинству оценить письма Цицерона, надо двадцать лет быть чиновником крупного государства. Священное же писание не может в должной мере оценить тот, кто в течение ста лет не правил церковью пророков... Мы нищие. Воистину это так!" (Э. Соловьев).

Сила комплекса не столько в ненависти к некоему географически определенному месту и даже не в ненависти к определенным принципам, носителям римского духа. Это вожделение, тайная страсть к этим началам.

Какие же это начала?

Это Эней - строитель империи "снизу", империи тщательно прилаженных один к другому через "комиции" уровней политической иерархии. И, начиная с XVI века, немцы пытаются строить такую "правильную" империю, но не "сбоку" и "снизу", а по-французски (или по прусски-славянски?), "сверху". Не сердцем, а головой. В конце XIX века они ее построили. К чему это привело - известно.

Сам Эней был упрямым созидателем, погруженным в малую общину. "Осенний" Одиссей-немец тоже стал упрямым и тоже созидателем, но истеричным и скачущим по поверхности жизни.

Наконец, римская "комициальность" в интерпретации Люцифера оказалась просто немецкой ограниченностью. Их мелкие междусобойчики мало что решали и плохо помогали строительству общества и государства. Они хорошо утешали и подымали немца в собственных глазах. Они наложили на его лицо печать особенной ограниченности, а часто - тупости.

Такую Германию, в массе своей бюргерско-ограниченную, добродушно-тугодумную, мистическую, упрямую и пародийно-заносчивую, увидели "острые" русские в начале XIX века. То был предел германского бессилия. Но рядом развивалась и росла другая "Германия" - Пруссия. Ее дух был не германским, а славянским и включал в себя базовые ценности: Порядка - рациональной империи "сверху" и "узкой партийности" во имя Нового Порядка.

 

Этот, слегка "отмороженный" юноша был произведен весьма достойными родителями: тевтонцами-германцами и славянскими народами пруссов-боруссов, а возможно еще лютичей, бодричей и лужицких сербов. Ребенок наследовал положительные качества "матери-славянки" и совсем ничего, кроме пороков (Тени) и немецкого языка, не взял от "отца".

Так бывает, когда нации-отцы любой ценой добиваются "высоких целей". Монашески-рыцарские ордена стали дурной формой "брака". Тотальное насилие по отношению к чужой нации во имя высокой миссии - это двойное насилие. Оно содержит в себе извращение: высокие цели становятся инструментами низких интересов. Цель в большой истории, как и в большой политике, обычно не оправдывает средств:

"В какой степени и как быстро эта борьба против ересей извращала все нравственные воззрения - доказывает нам война против штедингов, поселян, живших к западу от низовьев Везера. Они просто отказались от выполнения некоторых своих обязательств по отношению к графу Ольденбургскому и архиепископу Бременскому. Тогда нашли, что они отрекаются от повиновения папской власти. На местном соборе этих несчастных обвинили в ереси и против них пошли крестовым походом. Штединги, пользуясь благоприятными условиями местности, отчаянно защищались. Наконец, в 1234 г. против них было выдвинуто войско, предводимое герцогом Брабантским и графом Голландским, оно и привело в исполнение приговор собора, истребив "без различия пола и возраста" все население" (О. Егер).

Однако нации - не люди. Нет плохих наций, конечно, если нация не попала в антихристовы когти своей воплотившейся Тени. Нации способны умирать и возрождаться. Причем, если окружение позволяет, они восстают на гармоничных основах. Даже средняя зима (в пределах 192-летнего цикла) способна существенно менять характер нации в соответствии с законами среднего цикла, тем более - большая зима.

Прусская априорная ограниченность, получившая воплощение в ценности Порядка, похожа на галльскую Свободу. Здесь в основе также позиционирование живой личности в центре влекущих ее стихий и крайностей, в том числе стихий общинного мира и полностью автономного индивидуализма.

Но галл пытается проникнуть разумом в бесконечные дали противостоящих один другому миров, а пруссак равнодушен к линии горизонта, считая ее естественным пределом мира. Он концентрируется не на том, чтобы, устремившись "к другому берегу", увидеть его, он стремится организовать доступное его взгляду пространство уже здесь и сейчас.

Этим он похож на итальянца. Но итальянец - коллективист, а потому он строит порядок снизу, постепенно включая малые коллективы (общины) в более сложные структуры. Пруссак же индивидуалист, верней, как и все кельты (галлы и славяне), он эгоцентрист. Он строит порядок сверху, от идеи, от первоначального понимания общего. Вместо галльского "разума" у него славянское "чувство", а, точнее, ощущение и "рассудок".

Это не "отмороженность", потому как пруссак со своим "Порядком" все-таки идет к горизонту. Но таковыми его качества становятся в периоды сезонных кризисов прусской нации-общины, самой отвратительной из которых оказалась третья четверть прусской большой осени 1909 - 1957, хотя и "летней зимой" 1717 - 1765 свинства в Пруссии тоже было достаточно.

Лютер (от рождения Людер) наверно был потомком онемеченных славян и потому с такой силой и столь противоречиво провозвестил дух новой Германии. Он воплотил в своей жизни и в своем учении дух Нового времени, времени разрушительной борьбы германского духа со своей Тенью.

Он отменил исповедь. Но "нельзя отнимать у человека права исповеди", - заметил однажды Гете. Над теми странами, где отмер этот обычай, нависла тяжкая тьма. Нравы, одежда, искусство, мышление приобрели мрачные краски единственного оставшегося мифа. Трудно найти другое столь же лишенное солнечного света учение, как теория Канта. "Каждый сам себе священник" - это убеждение содержало в себе только обязанности, но не права. Никто не будет исповедоваться самому себе, сохраняя внутреннюю уверенность в отпущении грехов. Поэтому постоянная насущная потребность очистить душу от прошлого превратила в протестантских странах все высшие формы сообщения - музыку, живопись, поэзию, эпистолярный жанр, научную прозу - из средств изображения в средства самообвинения, вероисповедания, не имеющего границ, и покаяния" (О. Шпенглер).

Упростив литургию, церковную организацию и догматику, поставив предопределение в центр своей доктрины, фактически объявив авторитет личной совести и личного "уразумения" более высоким, чем авторитет общины, Лютер положил начало "схлопыванию", "усечению" германского многообразия. Он сконцентрировал германский дух на "очередных задачах власти":

"В центр богослужения ставилась проповедь, и священник трактовался прежде всего как выбранный общиною проповедник. Месса не запрещалась, но не должна была заслонять проповеди (по сути дела, она трактовалась как церемониальный пережиток, сохраняемый из уважения к укоренившимся привычкам)...

Лютер отверг католическую догму о пресуществлении тела и крови Иисуса в хлеб и вино. Однако, он настаивал на том, что преображенное, вездесущее тело Христа так же "присутствует" в "святых дарах", как и сами нисходящие на человека благодать, поддержка и сила бога" (Э. Соловьев).

И все бы ничего, да вот германское многообразие было не временным состоянием, а органическим свойством германского духа и, следовательно, это "сужение" ослабило его и усилило Тень.

Не случайно Лютер всю жизнь боролся с чертом. Черт преследовал его. И чем дальше, тем больше:

"Его одолевали жестокие бессонницы. "Мои мрачные мысли, - вспоминал реформатор, - похожи были на летучих мышей или на ворон, которые прилетают, чтобы навеять страх". Из полумрака по временам показывался и тот, кто насылал эти полчища искусительных сомнений, - черт, господин всяческой сумятицы.

 

Мы уже имели случай рассказать, что у доктора Мартинуса было вполне средневековое и вполне простонародное представление о нечистом. Дьявол представлялся ему существом грубо телесным, видимым, занимающим совершенно определенное место в окрестном пространстве. Когда Лютера постигала депрессия, бессонница, смятение, он искал черта где-нибудь по соседству и, как правило, находил - в углу, под кроватью, на дворе за окном. В Вартбурге это случалось с ним особенно часто" (Э. Соловьев).

Лютер положил начало утверждению в партикулярной Германии чуждого прусского духа и, тем самым, оказался невольным орудием Тени.

Это и стало тем двойным противоречием (между духом и Тенью, между духом-кодом германским и прусским), которое столь угнетало Германию в XVI - XIX веках и взорвало Германию, Европу и весь мир в двух мировых войнах в XX веке.

ВЕЛИКОЕ УПРОЩЕНИЕ

Произошло ли к началу осеннего макросезона существенное изменение в теологическом коде германской нации-общины?

Мы говорили уже о том, что до этого немец свободно "растворялся", погружаясь в общины разного типа и уровня, а также свободно "выныривал". Говорили и о том, что мир германских общин к XVI веку и особенно в XVI - XVII веках сузился и локализовался.

Не означает ли это того, что немец уже не мог "растворяться" в общине и свободно "путешествовать" от одной общины к другой? А, значит, соотношение "общинности - индивидуалистичности" изменилось кардинально в пользу "индивидуалистичности"?

Нет, кардинальной перестановки позиций не произошло. Индивидуализм не получил общего перевеса над общиной, а если и получил, то не решительный, а нюансный.

Поскольку Реформация воплощала, в качестве основной, идею возвращения к первоначальному христианству, к Богу-Отцу, то Община теперь получала более весомое "представительство" в теологическом коде, ограничив свободу "межобщинного перемещения" индивида. Бог-Отец получил свое, Бог-Сын (Личность) - свое. Их отношения перестроились. Оба и потеряли, и приобрели.

Бог приобрел более статичную Личность, потеряв собственное многообразие. Личность приобрела право оставаться самой собой, без "ныряний" и "растворений", но вынуждена была "путешествовать" на резко сузившимся общинном пространстве.

Равновесие между Отцом и Сыном стало более статичным, люди окончательно превратились в домоседов в прямом и переносном смыслах. Им оставалось теперь только трудиться, создавая материальное богатство как основу своей духовной независимости.

Немецкая Троица перестроилась и упростилась. Отец по-прежнему оставался выше Сына. Но Отец постарел. А Сын, новый Сын, ведь "летний" умер вместе с завершением летнего большого цикла (такова схема основного закона истории: "Отец" живет 12288 лет, а "Сын" только 768), новый сын был не могущественным, добродушным и справедливым правителем христианского мира - императором Карлом и императором Фридрихом. Он стал "всего лишь" революционером Лютером и мыслителем Гете.

И дело здесь не в масштабе личности. Дело в масштабе ее свершений. Точнее, в масштабе дозволенного ей для свершения.

Карл строил Европу, Фридрих Барбаросса - небезуспешно пытался ею управлять, а Лютер и Гете лишь смогли всколыхнуть умы. Но это "всколыхивание" не уберегло от несчастий и роковых ошибок ни Европу, ни Германию. Оно, скорее, даже способствовало совершению ошибок.

"Фаустовский человек" это не германец 757 - 1525, это немец после 1525. Раздвоенность "фаустовского человека" стала действительной его натурой и проблемой, тогда как раздвоенность "дофаустовского" германца делала его личность загадочной и притягательной:

"Реформация устранила светлый и полный утешения готический миф: культ Марии, почитание святых, реликвии, картины, паломничество, дароприношение. Остался только миф о дьяволе и ведьмах как олицетворение и причина внутренней муки, возросшей теперь до крайних пределов. Для Лютера крещение было актом экзорцизма, таинством изгнания нечистой силы. Возникла великая, чисто протестантская сатанинская литература. Из всего богатства красок готики остался только черный цвет, из всех видов искусства только органная музыка" (О. Шпенглер).

Был ли запрограммирован драматичный сюжет германской истории XVI - XX веков, с его черно-белой чересполосицей периодов, наполненных страданиями и злодействами, перемежаемыми периодами высоких взлетов духа? Хотя известно, что в материальном смысле эта история почти благополучна: это история практически непрерывного экономического процветания, лишь перемежаемого сравнительно короткими эпизодами разорений и бедствий, имевших только одну основную причину - большую войну.

Такой сюжет не был запрограммирован германской нацией-общиной. Не история программируется нацией-общиной. Программируются лишь сила, настроение и "умственные способности" нации. Конечно, нации-общины обладают способностью предвидеть события, но их "стратегические прогнозы" не могут быть абсолютно точными. Жизнь и история всегда сложнее, чем гений нации-общины. Бог не всеведущ.

По-видимому, если бы не драматичный накал борьбы пап и императоров в XII - XIII веках, не было бы и "первого инфаркта" во второй половине XIII века, а с ним и столь далеко зашедшей деградации Германской империи в XIV - XV веках и, следовательно, не было бы нужды с такой силой и яростью обрушиваться на тени прошлого в лице дьявола-Рима и т.д., по цепочке.

Возможно, конечно, что макроосенняя паранойя нашла бы другой объект для своей ненависти. Лютеровское "предопределение" словно предвозвестило новый, жертвенный период германской истории: сначала воплощение Тени, а затем и спускание в мир теней, или, по Шпенглеру, в "растительное существование" приближающейся германской макрозимы 2293-3061.

В. Феллер, март 2009г.