\ ГЛАВНАЯ /  \ МЫ /  \ ФОРУМ /  \ МЫСЛИ /  \ ГОСТЕВАЯ КНИГА /  \ АРХИВ /

 





















КРИЗИС ГЕРМАНСКОЙ ИМПЕРИИ

Но вернемся в век XIII.

В период 1254-1273 германский дух пережил свой первый инфаркт. Он утратил всеобщность и универсальность права и силы, но не сердца и мысли. Потом эти средние зимы станут роковыми.

В период уже весенний зимы следующего большого цикла, т.е. в 1621-1669, Германия переживет второй инфаркт. В Тридцатилетней войне 1618-1648 Германия утратит душевную всеобщность, дав начало и утрате духовной центральности, постепенно превращаясь в духовную периферию, становясь выморочными "декуматскими полями" европейского культурного пространства.

В период летней зимы 1813-1864 Германия переживет третий инфаркт после позорных поражений и мелочных унижений бонапартизма. В это время партикулярный дух Германии сдастся на милость прусскому унитаризму и собственной Тени, воплотившейся в государственное тело антихристовой империи.

Эта Тень станет не просто негативным отпечатком германского духа, но и "босховской" карикатурой Римской империи в том еще, древнеримском ее образе. Образе жестокой и коварной силы, рассекшей во II - I веках до н.э. единый греко-фракийско-предгерманский мир Средней Европы.

Но почему инфаркты, а не просто периоды упадка?

Потому что германский дух - это дух имперский. Он не может жить в мире с самим собой как изолированное существо. Ему необходимы соседи, которых он вовлек бы в свой мир, сам проникаясь их интересами и идеями, пропитываясь их жизнью. Это дух экспансивный и в тоже время жертвенный. Это дух служения. Если его отвергают, то он надламывается.

Таков же и русский дух. Он тоже имперский. Он также сформировался под влиянием внешней ломающей силы. Он тоже стремится вширь, к служению, к примирению.

Но, если дух германский стремится к дружбе на основе верности, долга, чести, справедливости и народного собрания, то русский стремится к взаимодействию на основании постоянного соперничества в лихости, в силе. Он основан на "гарцевании", а не на праве, он основан также на силе и на любви.

Если германец пристраивается "сбоку" и уважает правила, то русский как бы охватывает "инородца" и "сверху" и "снизу", соглашаясь подчиняться сильному, в т.ч. сильному духом и словом, но и принуждая к подчинению того, кто слабее.

Русские не собираются для решения вопросов по правде и справедливости, они собираются для "базара", для испытания в силе и твердости. Многонациональные казачьи общины сразу же создавали четкую иерархию по признакам лихости, смелости, удачливости, силы.

Имперский надлом для германцев - это внутренний надлом их национальной психики. Такой надлом, по-видимому, уже не излечивается полностью даже во внутриутробной второй половине большой зимы. Он становится частью национального комплекса - антиценности. Поэтому возрождённый к новому, теперь уже макроосеннему сезону 1525 - 2293, германский дух имеет на сердце рубцы и того, первого инфаркта.

До первого надлома германские императоры воспринимали и представляли себя верховными правителями христианского мира, а всех королей, включая и французского, своими вассалами. Хотя сами французские короли, не без поддержки пап, уже в конце XII века считали себя ровней германским королям и императорам.

До первого надлома германские императоры стремились встроить папство во внутреннюю структуру Империи. До первого надлома германцы повсюду в христианском мире видели признаки усиления влияния германского духа: в готическом искусстве, рыцарском кодексе чести, в феодальном праве, повсеместных сеймах, в германских корпоративных тканях общества, в самом "готическом мироощущении".

После первого надлома германский мир сузился до собственно Средней Европы, но оставался еще сердцем Европы, ее духовным центром и пространством сокровенного опыта.

От экспансии и неумолимого расширения он перешел к стратегической обороне. Вот в этом один из признаков психологического надлома - в осознании того, что время работает не на тебя, а против.

Второй надлом, произошедший во время Тридцатилетней войны, фактически означал потерю германским духом общеевропейского значения. Феодальная и корпоративная системы после войны оказались уже не одним из универсальных политических и социальных языков Европы, а просто "пережитками".

Подымающийся капитализм и торжествующий французский монархический принцип отодвинули Германскую империю в область пережитков.

Наконец, лютеранство и, тем более, другие, более экстремистские идеологические течения, не только раскололи германскую нацию (а ведь французы, итальянцы и англичане, пусть преимущественно репрессивными методами, но такого раскола не допустили - лишь явное меньшинство здесь оказалось в другом религиозном лагере), но и, через лютеровские и послелютеровские новации, лишили немцев-протестантов живой духовной связи с церковью-общиной, с Богом Живым.

Сильные люди, подобно самому Лютеру, были обречены на страдания самостоятельного поиска духовных опор, а слабые просто деградировали, примитизировались ("одномерный человек"). Такие "одномерные", а точнее "двумерные" немцы стали в XIX веке посмешищем и пугалом для всей Европы. Самодовольство, филистерство, глупое чванство, тупой "картофельный дух" стали ходячими образами немца в глазах его "острых" соседей. Такой немец - это первый вариант, а, точнее репетиция, немца, замкнутого в своем "растительном существовании" будущей макрозимы.

Если первый инфаркт лишь надломил, то второй сломил германский имперский дух, причем уже не только в надстройке державных и идеальных стремлений, но и в основных проявлениях души и тела нации. В человеке, в общественных институтах он замкнул немцев на самих себя, превратив большую часть элиты в бессильных мистиков, а большую часть народа - в филистеров и муравьев-накопителей.

Третий инфаркт, случившийся после наполеоновских войн, направил накопившуюся, но не находившую выхода, энергию снова вовне, но не во имя империи согласия, а во имя империи Тени.

Наверное, если бы германской Тени удалось воплотить свою "миссию", если бы, например, гитлеризм победил в мировой войне, то цивилизация Запада оказалась бы снова частично демонтированной до тех времен, пока эта Тень, ставшая тенью во плоти, т.е. Антихристом, не удовлетворила бы своей жажды мщения. После этого она бы распалась и "позволила" начаться новой жизни на выжженной земле Европы. Но случилось бы это вряд ли раньше 50-60 годов XXI века. Эта катастрофа отбросила бы Европу далеко назад, действительно превратив ее уже к концу XXI века лишь в большой полуостров континента "Евразия".

Но случилось то, что случилось. И, слава Богу! Германская Тень, наливавшаяся плотью с 60-х годов XIX века и воплотившаяся в тоталитаризме чудовищного нацизма, "вдруг", всего через несколько лет после разгрома во второй мировой войне, оказалась лишь тенью. Даже как тень ее сейчас трудно разглядеть.

Снова германский партикуляризм выстроил отношения в экономике, в социальном базисе и в государстве. Капитализм стал социальной рыночной экономикой, а рейх - федерацией земель.

Может быть, и утрата большей части Пруссии помогла этому процессу?

Пруссия, судя по циклам ее истории и проявлениям ценностей - архетипов, это не германское, несмотря на язык, а славянское общество, организованное не германским духом, а духом одного из славянских народов (пруссов? боруссов? лютичей?) лишь онемеченных, но сохранивших базовый ценностный код славянского народа.

Как это произошло и когда? Это "случилось" на следующем этапе германской истории - истории макролетней большой германской зимы 1333 - 1525.

В. Феллер, март 2009г.